Дисклеймер: чукча не писатель, просто тема отозвалась :)
Я иду на прогулку, когда в голове становится слишком тесно. Шаги, прохожие, автомобили, дома – это всё целиком заполняет меня и вытесняет дурные мысли. Страшные мысли. Я убегаю от этого, хотя бы ненадолго, и мне становится легче. Так было и в этот раз.
Уже вечер. Я шагаю, шагаю и шагаю. Телу становится легче, мышцы перестают быть такими зажатыми. В голове нет ничего, кроме музыки, что играет в моих наушниках. Как же хорошо и беззаботно, вот бы никогда не останавливаться! Самая сложная мысль – как обойти лужу, что разлилась на весь пешеходный переход.
И тут я почувствовала взгляд. Буквально затылком – ну, знаете, как будто волосы слегка приподнимаются? Кто-то явно пристально на меня смотрит.
Я убавила шаг. Музыка вдруг стала мешать, и я сняла наушники. Звуки города резко обрушились на меня. Ощущение никуда не исчезло. Я остановилась и обернулась. Сначала я не увидела ничего подозрительного. Обычные прохожие, не бросающие на меня взглядов даже вскользь. Я уже почти решила, что мне показалось.
И тут я увидела её.
Она стояла неподвижно и смотрела прямо на меня. Несколько мгновений я просто пыталась понять, откуда могу её знать. В ней было что-то знакомое: как она стоит, сунув руки в карманы, как хмурится, приподняв одну бровь, как чуть наклоняет голову вправо. И тут меня словно током ударило.
Это я.
Не просто кто-то похожий – действительно я. Те же чуть лохматые волосы, та же кофта на пару размеров больше необходимого, тот же рюкзак. То же уставшее выражение лица.
Когда она поняла, что я её заметила, то сделала несколько шагов навстречу. Я же поняла, что не могу пошевелиться. Словно бы всё то, что я выбрасывала из головы, от чего бежала, догнало меня и встало прямо передо мной.
– Далеко собралась? – спросила она.
Я не ответила, только попятилась назад, сбросив с себя оцепенение. Но она не позволила расстоянию между нами увеличиться и тут же сделала шаг.
И стало ясно: мне не убежать. Это та «я», что я всегда пытаюсь оставить позади. Со всеми моими сомнениями и страхом. С тяжёлыми воспоминаниями. Я сделала ещё шаг назад.
– Ты же понимаешь, что я всё равно последую за тобой? – тихо сказала она, вновь сократив расстояние между нами.
– Да, – практически беззвучно ответила я.
Это очевидно. Я могу ускориться, могу начать петлять по улицам, могу снова надеть наушники. Но она никуда не денется. Я никуда не денусь.
И я сделала шаг к ней навстречу. Она не шелохнулась.
– Зачем ты бежишь?
Я не нашлась, что ответить. Я часто повторяю, что «лечу голову», но ведь это неправда. Я просто бегу от себя.
Мы молча стояли. Несколько секунд, а может и минут – я не знаю.
– Я никуда не исчезну, – спокойно сказала она. – Даже если ты будешь идти без остановки.
– Знаю, – ответила я и сделала ещё шаг вперёд, сквозь неё.
На секунду всё исчезло: звуки, свет, ощущения. А затем вернулось. Только напротив никого уже не было.
И я пошла. Снова шаг за шагом. Мысли вернулись, но они не гнали меня вперёд, а шли рядом со мной.
Скрудж произнёс вторую загадку, и слова материализовались в воздухе светящимися символами:
«Туда-сюда, сюда-туда,
Качается всегда.
Отсчитывает ход времён,
Но сам застыл, как сон.»
Я записал в блокнот, нос дёрнулся от концентрации:
— Маятник. Очевидно.
— Очевидно, — согласился Скрудж. Под загадкой появилась новая строка:
«Ищи там, где время идёт волнами, туда-сюда.»
Я нахмурился:
— Волнами? Как море?
— В Мире Циклического Времени, — Скрудж развёл руками, — всё возможно буквально. Ищите место, где время движется как волны. Приливы и отливы. Туда и обратно.
Я кивнул, убирая блокнот:
— Понял. Вернусь с маятником.
Хвост уверенно выпрямился. Уши встали торчком.
Я направился к двери.
* * *
Найти «место, где время идёт волнами» оказалось проще, чем я ожидал.
Город кончился внезапно — последнее здание, последняя улица, и дальше начиналось... ничто.
Нет, не ничто.
Море.
Я стоял на краю, глядя на водную гладь, и не мог поверить глазам.
Море Времени.
Вода была... странной. Не совсем водой. Она переливалась всеми оттенками — от прозрачного до серебристого, от золотистого до чёрного. И двигалась она не как обычная вода. Она текла волнами.
Буквально волнами времени.
Прилив накатывал на берег — и всё вокруг ускорялось. Трава росла, цвела, увядала за секунды. Птица пролетала мимо со скоростью стрелы. Облака мчались по небу.
Отлив откатывался — и всё замедлялось. Трава замирала. Птица повисала в воздухе. Облака останавливались.
Туда-сюда. Сюда-туда.
Качается всегда.
Я присел на корточки у воды, рассматривая прибой. Усы подёргивались от любопытства. Нос улавливал запах — озон, соль, что-то металлическое, что-то древнее.
— Где время идёт волнами, — пробормотал я. — Вот оно. Но где маятник?
Я поднял голову, осматривая берег.
Море простиралось до горизонта. Берег был пустынным — песок (или то, что выглядело как песок, но мерцало странно), редкие камни, водоросли (или то, что выглядело как водоросли, но шевелилось даже без ветра).
И вдали, метрах в ста от берега — остров.
Маленький, скалистый, с одинокой конструкцией на вершине.
Я прищурился, рассматривая.
Конструкция выглядела как... арка? Нет, как качели. Огромные качели, сделанные из металла — две вертикальные стойки и перекладина между ними. И с перекладины свисал маятник.
Длинный металлический стержень с грузиком внизу. Он качался. Туда-сюда, сюда-туда. Медленно, размеренно. С каждым взмахом вода под ним ускорялась или замедлялась, создавая волны времени.
Я встал, опираясь на трость-маятник (старый, сломанный). Хвост подёргивался в предвкушении.
— Ладно. Нужно добраться до острова.
Я посмотрел на воду. Она выглядела... опасно. Если прикоснуться — что произойдёт? Время ускорится? Замедлится? Я постарею на столетие за секунду? Или застыну навечно?
Проверять не хотелось.
Но другого пути не было.
Я сделал глубокий вдох. Достал мешочек с зефирками, съел одну для храбрости.
— Интересно, есть ли у меня есть море времени решить проблему с Морем Времени?
Я поправил монокль. Одёрнул плащ. И шагнул в воду.
* * *
Холод.
Не физический. Темпоральный.
Вода Моря Времени обхватила лапы, и я почувствовал, как время вокруг меня дёргается. Секунды растягивались, сжимались, вращались спиралью.
Я сделал ещё шаг. Вода поднялась до колен.
Прилив накатил и мир взорвался скоростью.
Солнце метнулось по небу как падающая звезда. День сменился ночью, ночь рассветом, рассвет полднем — всё за секунду. Я мчался вперёд, хотя шёл медленно, время несло меня, тянуло, ускоряло до невозможности.
Уши прижались к голове от перегрузки. Хвост распушился от паники.
«Слишком быстро слишком быстро слишком быстро...»
Я попытался сделать ещё шаг, но ноги не слушались. Тело двигалось быстрее мыслей. Дыхание сбилось. Сердце колотилось.
Отлив откатил и всё остановилось.
Время застыло. Замерзло. Сковало меня как лёд.
Я не мог пошевелиться. Не мог дышать. Даже мысли замедлились до состояния патоки. Секунды тянулись часами.
«Не... могу...»
Прилив снова — ускорение. Мир размывается. Я падаю вперёд.
Отлив — застывание. Паралич. Ужас.
Туда-сюда. Сюда-туда.
Я не справлюсь. Я утону в этом проклятом море. Время сожрёт меня, разорвёт на куски, растянет и сожмёт до...
Трость.
Трость в моей лапе.
Я смотрел на неё сквозь замедленное время. Металлический стержень. Потемневшая бронза. Грузик на конце.
Маятник.
Старый маятник.
Сломанный маятник.
Маятник этих часов.
И меня осенило.
Эти часы управляли временем этого мира. Этот маятник был их частью. Даже сломанный, даже оторванный — он всё ещё был связан с временем здесь.
Прилив начал накатывать снова —
Я взмахнул тростью.
Не случайно. Осознанно. Вправо. По направлению волны.
И волна подчинилась.
Ускорение не просто накатило — оно понесло меня. Как попутный ветер. Как течение реки. Я не боролся с ним. Я использовал его.
Шаг вперёд стал прыжком. Прыжок стал полётом. Вода под лапами неслась, подталкивая, ускоряя.
Я летел к острову.
Отлив начал откатывать —
Я взмахнул тростью влево. Против движения.
И замедление смягчилось.
Не остановка. Не паралич. Просто... медленность. Управляемая, контролируемая. Я шёл сквозь густое время, но не застревал. Трость резала сопротивление, как нож масло.
Ещё шаг.
Прилив — взмах вправо — ускорение — лечу вперёд.
Отлив — взмах влево — замедление — держу позицию.
Туда-сюда. Сюда-туда.
Я танцевал со временем.
Маятник на острове качался, создавая волны. Старая трость-маятник в моей лапе отвечала, управляя ими. Два маятника, старый и новый, сломанный и целый, вели диалог через море.
«Ты создаёшь волны,» — говорил новый маятник.
«Я управляю ими,» — отвечала трость.
Хвост выпрямился, помогая балансировать. Уши встали торчком, улавливая ритм. Усы дрожали от напряжения, но я улыбался.
Это было... невероятно.
Я пересекал Море Времени, управляя его течением, используя сломанную часть часов как ключ к самому времени.
Шаг за шагом. Взмах за взмахом.
Наконец — твёрдая земля под лапами.
Я выбрался на берег острова, тяжело дыша. Шерсть была мокрой — не от воды, а от времени. Странное ощущение, липкое и холодное.
Но я добрался.
Я посмотрел на трость в лапе с новым уважением:
— Спасибо, старина. Без тебя я бы не справился.
Металл потеплел под моими пальцами. Может, воображение. А может, и нет.
Я сидел минуту, приходя в себя. Потом поднял голову.
Конструкция с маятником возвышалась передо мной. Близко. Всего несколько шагов.
Я встал, отряхиваясь. Поправил монокль (чудом не потерянный). Пошёл к маятнику.
И остановился.
Потому что у подножия конструкции стоял я.
* * *
Не отражение.
Не тень.
Я.
Реджинальд Фоксворт Третий. Двухметровый лис в викторианском костюме. Без плаща — плащ лежал на земле рядом. Без монокля. В лапах — пустая чайная коробка и пустая вазочка для зефира.
— Нет, — прошептал я, и хвост безвольно опустился. — Только не это.
Другой-я заговорил. Голос был моим, но моложе, более паническим:
— 12 октября 1873 года. Вторник. Утро. Я спустился на кухню. Открыл шкаф. И обнаружил...
Он поднял пустую чайную коробку.
— ...Что чай кончился.
Потом поднял пустую вазочку.
— ...И зефирки тоже.
Я стоял, не в силах пошевелиться. Уши прижались к голове. Усы дрожали.
— Это воспоминание, — сказал я вслух. — Я отдал его. Коллекционеру Моментов. Я больше не должен его помнить.
Другой-я покачал головой:
— Но ты помнишь. Ты всегда помнил. Ты просто не чувствовал. Не переживал. Коллекционер забрал боль, но не память. Эту травму ты никогда не сможешь забыть. А теперь...
Он сделал шаг ближе.
— ...А теперь Пожиратель Слов стёр барьер. Вернул боль. Вернул страх. Вернул это.
Воздух вокруг изменился.
И я оказался там.
На кухне. В своей библиотеке. 12 октября 1873 года.
Утренний свет струился через окно. Запах книг, пыли, старого дерева. Камин потрескивал. Всё было знакомым, уютным, домашним.
Кроме шкафа.
Открытого шкафа с пустой чайной коробкой и пустой вазочкой для зефира.
Я стоял перед ним, глядя на пустоту, и чувствовал, как поднимается паника.
«Как я мог забыть? Как я мог забыть?! КАК Я МОГ ЗАБЫТЬ КУПИТЬ ЧАЙ?!!»
Это была не просто неприятность. Это была катастрофа. Чай и зефирки были не роскошью. Они были необходимостью. Структурой дня. Утро начиналось с чая. День продолжался с чаем. Вечер заканчивался чаем. Чтение требовало зефирок. Размышления требовали зефирок. Существование требовало зефирок.
А теперь — ничего.
Пустота.
Я опустился на стул, держа голову в лапах.
«Это худший день моей жизни.»
И самое страшное — я знал, что это моя вина. Я забыл. Я не подготовился. Я подвёл сам себя.
«Что, если это повторится? Что, если я снова забуду? Что, если в следующий раз будет ещё хуже?»
Страх рос, заполняя всё пространство.
«Что, если...»
* * *
Видение дрогнуло.
Я моргнул, и кухня исчезла.
Я снова стоял на острове, у подножия конструкции с маятником. Другой-я всё ещё стоял передо мной, держа пустые ёмкости.
Но теперь я видел больше.
Вокруг него — вокруг меня — формировались другие сцены. Другие моменты.
Я, стоящий в магазине, покупающий чай. Огромное количество чая. Весь запас на месяц. На два. На три.
Я, проверяющий запасы зефира каждое утро. Дважды. Трижды.
Я, паникующий каждый раз, когда коробка становится полупустой.
Я, живущий в страхе повторения.
Полтора века.
Полтора века я позволял одному дню контролировать мою жизнь.
Я посмотрел на другого-себя:
— Ты боишься, что это повторится.
— Да, — ответил он просто.
— Ты боишься, что я снова забуду.
— Да.
— Ты боишься, что я снова подведу себя.
— Да.
Я сделал глубокий вдох. Хвост выпрямился. Усы перестали дрожать.
— Но я не забыл, — сказал я тихо. — Посмотри.
Я полез во внутренний карман плаща. Достал мешочек с зефирками. Полный. Розовые, пухлые, идеальные.
— Зефирки. Месячный запас. Купленные на Ярмарке Абсурда.
Достал бесконечный чайник Эрл Грея.
— Чай. Бесконечный. Подарок от Морриган.
Положил обе вещи на землю перед другим-собой.
— Я не забыл. Я подготовился. Я учился полтора века. Я всегда помню. Всегда проверяю. Всегда покупаю с запасом.
Другой-я смотрел на зефирки и чайник.
— Но что, если они кончатся? — прошептал он. — Что, если чайник сломается? Что, если зефирки закончатся? Что, если...
— Тогда я справлюсь, — оборвал я. — Потому что это был не конец света. Это был день без чая. Неприятный? Да. Ужасный? Да. Но не катастрофа.
Я присел на корточки перед ним:
— Ты знаешь, что я сделал в тот день? После того, как обнаружил пустой шкаф?
Он покачал головой.
— Я надел плащ. Вышел из дома. Пошёл в магазин. Купил чай и зефирки. Вернулся. Заварил чай. Съел зефирку. И продолжил жить.
Я улыбнулся:
— Это был худший день, потому что я позволил ему быть худшим. Потому что я раздул неприятность до катастрофы. Но на самом деле...
Я встал, протягивая лапу:
— ...На самом деле это был просто день. Плохой день. Один из тысяч. И он прошёл. Как проходят все дни.
Другой-я смотрел на мою лапу. Потом медленно протянул свою.
Наши лапы соприкоснулись.
И видение начало растворяться.
Кухня исчезла. Пустые ёмкости исчезли. Другой-я стал прозрачным, как дым.
— Спасибо, — прошептал он. — За то, что помнишь. За то, что учился. За то, что не забыл урок.
— Я не забуду, — пообещал я. — Но я больше не буду бояться.
Он улыбнулся — грустно, но с облегчением — и исчез совсем.
Я стоял один на острове.
Страх ушёл.
Воспоминание осталось, но боль исчезла.
Я повернулся к конструкции с маятником.
Он качался. Туда-сюда. Сюда-туда. Медленно, размеренно. Отсчитывая время, которое больше не пугало меня.
Я подошёл, взялся за стержень маятника.
Потянул.
Он поддался легко. Крепление наверху щёлкнуло, отпуская. Маятник соскользнул в мои лапы.
Тяжёлый. Холодный. Настоящий.
Новый маятник.
Я поднял его, рассматривая при свете, который стал ярче — будто мир одобрял.
Длинный металлический стержень из полированной стали. На конце — грузик в форме слезы, золотистый, тёплый даже на ощупь. Красивая работа. Безупречная.
И в момент, когда я снял его с крепления море вокруг острова замерло.
Волны остановились. Прилив застыл на полпути. Отлив завис в воздухе. Время перестало качаться.
Всё стало тихим.
Я посмотрел на новый маятник в правой лапе. Потом на старую трость-маятник в левой.
И понял.
Пока новый маятник был на месте — он управлял морем, создавая волны. Теперь, когда я снял его — власть перешла ко мне.
«Носитель маятника управляет временем.»
Я сделал осторожный шаг к воде. Она не двигалась. Застывшая гладь, зеркальная, идеально спокойная.
Взмахнул новым маятником вправо.
Море ожило.
Волна времени покатилась от острова к берегу, ускоряя всё на своём пути. Чайка пролетела за секунду от горизонта до горизонта. Облако промчалось по небу.
Взмахнул влево.
Волна откатилась. Время замедлилось, потекло вспять. Чайка вернулась. Облако отступило.
Я усмехнулся, усы подёрнулись от удовольствия:
— Вот это да.
Я стоял на острове, держа в каждой лапе по маятнику — старый и новый — и чувствовал, как время этого мира слушается меня.
Пора возвращаться.
Я шагнул в воду.
На этот раз море не сопротивлялось. Оно подчинялось.
Я шёл по поверхности, и время под моими лапами текло так, как я хотел. Взмах — ускорение, несёт вперёд. Взмах — замедление, даёт отдохнуть. Никакой борьбы. Никакого сопротивления.
Я управлял морем.
Через несколько минут я стоял на берегу, держа оба маятника.
Посмотрел на новый — блестящий, совершенный.
Посмотрел на старый — потемневший, сломанный, но верный.
— Спасибо вам обоим, — сказал я тихо.
И направился обратно в башню.
* * *
Я вернулся в башню на закате.
Или на рассвете.
Или в полдень.
В Мире Циклического Времени было всё ещё трудно сказать наверняка.
Скрудж ждал у сломанных часов, в той же позе. Он поднял голову, когда я вошёл:
— Нашли?
Я кивнул, протягивая новый маятник. Металл сверкал в тусклом свете башни.
— Нашёл.
Скрудж взял маятник, и тот вспыхнул тёплым золотым светом. Символы закружились вокруг — римские цифры, стрелки часов, светящиеся круги.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Это правильный маятник. Вторая часть собрана.
Он положил маятник на пол рядом со стрелками.
Три предмета. Стрелки лежали рядом — бронзовая и медная, слабо светящиеся. Маятник рядом — стальной стержень с золотым грузиком, излучающий тепло.
Скрудж посмотрел на меня:
— Что случилось там? На острове?
Я опустился на обломок шестерёнки, усталый. Хвост обвился вокруг лап. Уши опустились.
— Встретил старый страх, — ответил я просто. — Воспоминание, которое я отдал давно. Оно вернулось. Пожиратель Слов... он становится сильнее, да?
Скрудж кивнул медленно:
— Да. Чем больше слов он крадёт, тем сильнее становится. Барьеры рушатся. Даже те, что были созданы магией.
— Я понял, — я достал мешочек с зефирками, съел одну. На этот раз Скрудж не отвернулся. Просто смотрел. — Но я справился. Принял воспоминание. Отпустил страх.
— Это... хорошо, — Скрудж произнёс это так, будто не был уверен, что такое возможно. — Отпустить страх. Трудная вещь.
— Очень трудная, — согласился я. — Но необходимая.
Мы сидели в тишине. Часы возвышались над нами, всё ещё сломанные, всё ещё молчаливые.
Наконец Скрудж поднялся:
— Осталась одна часть. Блок золотых шестерёнок Судного Дня. Самая важная. Сердце часов.
Я поднял блокнот, готовый к следующей загадке и преодолению новых неприятностей.
Ты говоришь, знаешь слово "домой". А что это такое — дом? Это просто будка или место, где тепло и не гонят?
Шарик вздохнул, улёгся поудобнее, положил морду на лапы.
— Жил я у сторожа при магазине, зелёный. Хороший мужик был, добрый. Я у него в конуре жил, даже цепь снял однажды — доверял. Он меня и научил: «сидеть», «лежать», «голос», «дай лапу». А уж «еда» и «домой» я и сам понял, когда он меня кормил да в будку загонял. Всё у меня было.
— А что ж ты теперь здесь, на свалке? — тихо спросил Иван.
Пёс замялся, уши прижал:
— Заболел он. Увезли его, а меня... меня выгнали. Сказали, сам прокормлюсь. Вот и прокармливаюсь третий месяц.
Иван обнял пса за шею:
— Не горюй, Шарик. Теперь мы вместе. Я тоже без роду, без племени, а вдвоём, глядишь, не пропадём.
— Не пропадём, — тявкнул пёс и ткнулся носом в Ивана.
Вдруг жужжит над Иваном муха жирная, зелёная, навозная — самая что ни на есть лягушачья еда. Иван глазом моргнуть не успел, а язык-то сам, по привычке старой, изо рта так и выскочил... Да не тут-то было!
Глазами Иван хлопает, языком шлёпает, а муха — вжик! — и мимо.
Уставился Иван на пса, пёс на Ивана, и оба вздохнули.
Оживился пёс:
— Айда, научу тебя, где люди еду оставляют. Там главное — «сидеть» уметь и «нельзя» понимать. А остальное я сам...
Поднялись они со свалки и побрели дальше — Иван то на двух ногах, то на четырёх, а Шарик рядом бежит, хромает на освобождённую лапу, но виду не подаёт.
Долго ли, коротко ли шли, выбрели на задворки какие-то, где люди в очереди стоят. Тянутся от окошка маленького, и пахнет оттуда так, что у Ивана слюни в три ручья потекли.
— Шарик, — шепчет Иван, — что это за место?
Пёс принюхался:
— Столовка это. Люди тут еду за деньги берут. А у нас с тобой денег нет. Ты главное помни: «сиди» тихо и жди. Люди жалостливые — авось подадут.
Сел Иван у столовой, поджал под себя ноги по-лягушачьи, лапки на груди сложил. Выходят люди, глядят на Ивана — и останавливаются.
— Маменька, а чего это он зелёный? — дёргает мать за рукав мальчонка.
— Не гляди, сынок! Может, больной, заразный. Пойдём отсюда.
Зашушукались люди, закрестились. А один мужик с метлой вышел и давай кричать:
— А ну брысь отсюда, чучело! Людей пугаешь!
Иван вскочил на четвереньки и — прыг-прыг! — прочь от столовой. Метла вдогонку свистит, люди хохочут. Только Шарик поспевает следом.
Не знаю, как я здесь оказался, но это место мне определённо не нравится. Низкое небо, затянутое густыми тучами, голый кустарник, уходящий куда-то вдаль, по обеим сторонам дороги и, собственно, дорога. Необычная, покрытая не асфальтом, а словно бы пористой резиной поверх каменных плит. В наличии последних, впрочем, я не уверен.
Я не помню, как давно я иду по этой дороге. Не помню, откуда начал, и куда должен прийти. Однако, почему-то уверен, что идти нужно, и нужно именно туда, куда я иду.
Пейзаж вокруг не меняется. Солнца не видно, а рассеянный свет, пробивающийся сквозь тучи, не даёт никакого представления о времени суток: то ли ранний вечер, то ли позднее утро, то ли облачная пелена настолько густая, что полдень похож на сумерки. Продолжаю идти.
***
Обратил внимание, на свою одежду. Не знаю, что я ожидал увидеть, но то, что увидел, меня удивило. Кусок ткани, похожий на простыню, в который я завёрнут от плеч и примерно до колен. На ногах только сандалии из плотной вроде бы кожаной подошвы и сплетённых из растительных волокон ремешков. Больше ничего, но ощущение, что чего-то не хватает. Странно.
Несмотря на пасмурную погоду, я не мёрзну. Впрочем сказать, что мне жарко, тоже не могу. Мне... Хм... Пожалуй, самое правильное слово будет "никак". Словно бы тело утратило возможность чувствовать температуру окружающей среды. Почему-то я уверен, что раньше эта возможность у меня была.
***
Продолжаю идти. Начал чувствовать усталость, но тоже как-то странно. Вроде как головой понимаю, что устал. Ноги при этом не болят (а должны?) и не заплетаются. Решил, что успею отдохнуть позже, а пока идётся, буду идти.
****
Начал чувствовать жажду. Огляделся. Ничего похожего на воду не увидел: лужи, если они есть, надёжно скрывает кустарник. Он вообще скрывает всё. Колодца, водоколонки или хотя бы бутылки, которыми вроде бы должны быть усыпаны обочины, тоже не видно. Бутылка. Откуда я знаю, что это такое?
Начинаю уставать от глобального непонимания. Мозг пытается анализировать окружение, но в том то и беда, что анализировать попросту нечего. Дорога максимально ровная, даже выбоин нету. Кусты однообразны и бесконечны. Небо над головой демонстрирует градации серого и больше ничего. Где я? ГДЕ Я?!?
***
Ноги переставляю машинально. Настоящей усталости всё ещё нет, но и смысла, кроме как в тупой уверенности, что я должен идти, тоже нет. Жажда становится почти невыносимой. Слюна настолько густая, что при сглатывании застревает липким комком в горле. Кажется, что я всё готов отдать за глоток воды. Однако есть две проблемы:
1. У меня ничего нет;
2. Вокруг меня никого нет.
От злости кричу в месиво туч. Крик получается хриплым и обрывается кашлем. Однако, внезапно это помогает: чувствую облегчение, жажда постепенно проходит. Недоумение долго не оставляет меня. К нему примешивается смутное ощущение, что помимо жажды я должен испытывать ещё какое-то чувство. Но какое? Не могу вспомнить.
***
Чёрная вспышка, родившаяся в тучах, заливает всё вокруг тьмой. Что это? Ночь? Почему-то уверен, что там, где я был раньше, ночи были иными. Из ушей словно вынули беруши: слышу громкое однотонное пищание и чьи-то голоса. Кто-то всхлипывает.
***
Лежу. Смотрю в небо. Ощущаю затылком упругую твёрдость дороги. Что произошло? Не помню.
Пытаюсь встать, однако понимаю, что не могу пошевелиться. Тело меня не слушается. Единственное доступное мне движение — это смыкание век, хотя... Нет. Даже этого я, оказывается, сделать не могу. Странно, разве это не должно вызывать дискомфорт? Не вызывает.
***
Спина начинает болеть. Испытываю нестерпимое желание перевернуться на бок. Снова пытаюсь пошевелиться. По прежнему не могу.
Замечаю, что дорога подо мной словно продавливается. Спина в таком положении затекает ещё сильнее. Боль усиливается.
***
Я определённо проваливаюсь в дорогу. Или сквозь дорогу? Не уверен, как правильно. Ноги задираются выше головы и в какой-то момент, не контролируемые мной, складываются в коленях, почти ложась на живот. Голову всё сильнее пригибает к груди. Я лежу словно на дне гигантского мешка. Как бы в доказательство того, что я в мешке, горловина постепенно смыкается.
***
Я лежу согнутый в три погибели в багровой пустоте. Издалека практически на грани слышимости доносится гул. Он нарастает и постепенно заполняет собой всё пространство вокруг. Его основу составляет ритмичный низкий грохот, но поверх этого грохота слышатся шуршание, плеск, бульканье и другие звуки, названия которым я даже подобрать не могу.
***
Всё тело затекло и болит. В отчаянии я дёргаю ногой и с облегчением понимаю, что конечности вновь меня слушаются. Неуверенно и едва-едва, но я могу шевелиться. Первым делом я пытаюсь разогнуть ноги, но радость моя длится недолго, я упираюсь во всё ту же упругую твёрдость. Путём запредельных усилий умудряюсь таки перевернуться на бок. От этого, казалось бы несложного действия, накатывает усталость. Вместе с ней накатывает и злость. Я бью пяткой по стенке моей тюрьмы, и она вся внезапно приходит в движение, превратившись в гигантские качели. Меня мутит, но, как будто этого мало, усиливается гул. Он ввинчивается мне в уши, выдавливая остатки связных мыслей. Я открываю рот, чтобы закричать, но с ужасом понимаю, что в лёгких нет воздуха. Судорожно дёргаюсь в приступе неконтролируемого ужаса. Руками и ногами стучу в стенки ловушки пытаясь нащупать выход. В глазах плывёт. В уши с запредельной скоростью бьёт пульс.
Внезапно стенки моей странной тюрьмы расходятся. В глаза бьёт синий свет, а кожу обжигает космический холод. Я вдыхаю полной грудью и кричу. Кричу изо всех сил...
***
— Ну, что, пацан? У тебя получилось! Поздравляю и добро пожаловать в этот мир!
Я люблю пробовать всякое новое, чай в том числе и часто заказываю разные лепёшки китайского чая. В этот раз приехал вот такой блинчик Юннаньского пуэра.
Шестерок не пожалели
Цифры есть знакомые
Гуглоперевод:
Юньнань с древних времен является районом выращивания крупнолистового чая Юньнань, чая для производства пуэра. Здесь обилие воды, плодородная почва, достаточно солнечного света и свежий воздух – идеальные условия для выращивания крупнолистового чая Юньнань и корицы. Древние чайные плантации занимают площадь в 20 квадратных километров и редко засажены деревьями. Здесь произрастает более 2400 деревьев, возраст которых превышает 100 лет. Некоторые из этих древних чайных деревьев имеют шаровидную форму, другие – пышную крону, а третьи – пышные и высокие, что делает пейзаж захватывающим дух.
Этот продукт изготавливается из почек и листьев древних чайных деревьев Юньнань и обрабатывается с помощью таких процессов, как брожение. Он имеет коричневато-красный цвет, чистый и мягкий вкус, а также уникальный выдержанный аромат. Чай долго держится, густой и плотный, с насыщенным и текстурированным вкусом. Чай богатый, нежный, ароматный, теплый и приятный. Чай мягкий и приятный на вкус.
Осенью листья на тротуаре выглядят примерно так же.
Не люблю сильно крепкий
Пахнет приятно, без всяких запахов плесени, жухлых листьев и старых деревяшек. Плотный, терпкий, нормально в целом, но каких-то фруктовых или медовых ноток, которые любят улавливать всякие чайные сомелье, тут нет. Буду искать дальше.
Моя поездка в Казань была наполнена многими ожиданиями и планами, и один пункт программы был обязательным — увидеть вживую Дворец земледельцев. Это здание запало мне в душу ещё по фотографиям, и я предвкушала встречу с ним. Однако судьба приготовила сюрприз: до того, как я добралась до набережной, мне посчастливилось набрести на интересный дом, запрятанный в стороне от туристических маршрутов.
Этот архитектурный ансамбль поразил мой разум, и вот уже три дня я «болею» им.
Меня восхитила ювелирность, с которой в этом здании сочетаются строгость классики, национальный колорит, тонкая возвышенность и дух современного мегаполиса, воплощённый в стекле и бетоне. Нагуглив это здание по фото, я с удивлением для себя обнаружила, что оно принадлежит руке того же архитектора, что и Дворец земледельцев. А значит я обязана вам о нем рассказать. 😉
Архитектор, верящий в классику
Леонид Григорьевич Горник родился в 1960 году в Йошкар-Оле. Когда ему было шесть лет, семья переехала в Казань, где отец получил работу в Казанском университете, а позже стал заведующим кафедрой культурологии в Казанском инженерно-строительном институте.
Ещё в молодости Горник мечтал возродить классическую архитектуру. Вместе с единомышленниками он создал компанию «Антика», которая стала платформой для воплощения задуманного. Как признаётся сам архитектор, он понимал, что время классической архитектуры безвозвратно ушло, но это не погасило в нём визионерский пыл.
Позвольте рассказать немного о доме, так впечатлившем меня. Здание «New Готика» входит в архитектурный ансамбль жилого комплекса «Ренессанс».
Фасад «New Готики» украшен резными спиральными колоннами, непропорционально тонкими, что делает строение визуально легким и стремящимся ввысь.
Колонны увенчивают массивные расширяющиеся капители которые заслоняют собой сплошное стеклянное полотно окон и как бы превращают его в стрельчатые арки классического готического стиля.
Верхние окна увенчены сандриками имитирующими классические конхи с пальметтами (вон то полукруглое заглубление с ромашкой над окнами)
Венчающий карниз здания украшен дентикулами
Какое отношение все эти классические элементы романского стиля имеют к готике, спросите вы?
Да никакой! В этом и прелесть здания. Он как бы имитирует общие формы одного направления используя методы художественной выразительности других архитектурных стилей.
Остроконечные шпили?
Но это не готические контфорсы с вимпергами и пинаклями, это надстройка с шатром - элемент поздней русский архитектуры.
Тут вообще нет ни одного готического элемента! Даже стрельчатая аркада второго этажа - не в готическом, а в арабском исполнении.
Сначала балюстрада верхнего этажа показалась мне вполне готичненькой из-за растительного арнамента. Но приблизив фото я обнаружила и тут только национальный татарский арнамент.
Это не просто эклектика — это диалог эпох и культур, застывший в стекле и камне.
Строгие готические формы здесь не копируются слепо, а переосмысливаются через призму современного строительства: бетон, металл, панорамное остекление — всё работает на создание единого образа.
Здание стоит не на оживленных улицах и, возможно, именно поэтому оно сохранило особую ауру вдумчивости и интимности. Оно не кричит о себе, а шепчет — тем, кто готов остановиться, присмотреться, прочувствовать.
Дворец земледельцев: визитная карточка Казани
Проект Дворца земледельцев был создан после победы в закрытом конкурсе, где «Антика» была единственной частной компанией, не афелированной с государством.
На эскиз проекта давался 1 месяц.
2 недели из которых Леонид Горник провел за продумыванием концепции и еще 2 недели ушло на визуальное оформление.
Сам автор определил архитектурный стиль Дворца земледельцев как «классику столичного города», в котором применяются все правила и пропорции классицизма и архитектурные элементы ампира.
Здание расположено в историческом центре Казани, неподалёку от северных стен Кремля, и перед архитектором стояла сложная задача — органично вписать новое строение в существующий исторический ансамбль.
Особого внимания заслуживают три уникальных элемента Дворца:
Спиралевидный купол.
Как объясняет сам архитектор, купол любого здания — это как голова у человека. Именно купол определяет индивидуальность. Горнику хотелось создать что-то очень индивидуальное, местное, и он решил сделать его отчасти в национальных традициях Татарстана, при этом сохранив классический силуэт.
Бронзовое дерево.
20-метровое дерево у входа во Дворец — это древо жизни, взятое из библейского сюжета. Оно символизирует саму жизнь на Земле, красоту природы, её воспроизводство и возделывание, что близко тематике сельского хозяйства.
Архитектурная подсветка
Главной изюминкой дворца является его световое оформление, открывающее всю пугающую величественность здания. Но оценить ее можно только ночью
Гулдан одобряет)
За смелость в оформлении на архитектора хлынула волна едкой критики. Читать ее в архитектурных дайджестах было откровенно обидно. Но время все расставляет на свои места. И дворец Земледельцев привлекает в Казань с каждым днем все больше и больше туристов.
Вот, наконец-то и я увидела этот шедевр архитектуры.
Для меня Леонид Горник — это человек, который не боится смотреть назад, чтобы шагнуть вперёд. В его проектах нет агрессии, нет попытки эпатировать ради эпатажа. Есть глубокое уважение к истории, к культуре.
Он не копирует классику бездумно — он ее переосмысливает. Не прячет современность — он вплетает её в ткань традиционных форм так, что новое не конфликтует со старым, а становится его естественным продолжением.
Меня вдохновляет его упорство: верить в классику в эпоху стекла и бетона — это не ностальгия, это позиция. Позиция человека, который понимает: красота не устаревает, меняются лишь инструменты её воплощения.
Я была бы счастлива познакомиться лично с таким талантливым человеком и сказать ему спасибо. Спасибо за смелость быть собой. За то, что не побоялся идти против течения. За то что дарит нам новые прочтения античной архитектуры.
Почитайте в гугле как пожарить тяй. Просто так эта паста не особо вкусная.
@talk.about@Hippopofox@SergPrg@Linda_M@moortnelis@Aid314@Tiamin@Nataalika@Alenari@SergeyRY@Pepels@BespiriL@Cubinec@Palebody@DoctorDoom@rammdarkfunny@AlNiKo@kimpokom@Brainy@etoshtrudel@jewellerpotato@G...